Глава 1 – Сценарий

ЧАСТЬ I

2025г. Мехико (Мексика)

На массивной двери красного дерева золотым блеском переливалась табличка: «Хулиан Арисменди.  Клинический психолог, психоаналитический терапевт». Внутри кабинета было тихо несмотря на то, что сеанс начался несколько минут назад.
Наконец короткая фраза разорвала тишину:
– Астрид, знаете у нас с вами маленькая дата?
Добродушно произнес седовласый мужчина в твидовом костюме тройке шоколадного оттенка, и круглых очках в роговой оправе. Ему было за шестьдесят, полнота тронула его фигуру ровно также, как и седина волосы. Однако по специфике его работы это было скорее плюсом, чем минусом. Он знал, что выглядит немного нелепо, немного мило, немного простовато. То, что нужно, чтобы вызвать доверие у пациента. 
– Интересно какая?
По тону, собеседницы стало ясно, что ей неинтересно. Абсолютно. Вопрос был задан скорее машинально. Она полулежала на кожаной кушетке, блуждая рассеянным взглядом по просторному кабинету. Если бы на лице дамы не читалось такое почти нестерпимое безразличие ко всему происходящему, что определенно могло вывести из себя кого угодно, то её вполне можно было назвать красавицей. Европейский тип внешности, столь нетипичный для мексиканской земли наделил её молочного цвета кожей, копной белокурых волос, выразительными голубыми глазами в которых искрились льдинки серых всполохов, и аккуратными губками. Кроме того, природа не поскупилась и на точеную фигурку для этой особы, не утяжеляя её слишком округлыми формами. Всё это создавало ощущение свежей и натуральной красоты, то, что в наши дни встречается крайне редко.
– Вы посещаете мои сеансы уже пять месяцев.
– Пять месяцев? Надо же…
Заинтересованности на её лице не добавилось, но она сфокусировала свой взгляд на психологе.
– Мне кажется это отличный повод, чтобы подвести промежуточные итоги. – Осторожно предложил мужчина. – Что вы можете сказать об этом периоде? В вашей жизни стали происходить какие-то перемены? Быть может появились новые мысли? Или поменялось отношение к чему-либо?
Пациентка задумалась, впервые за сеанс включаясь в процесс. Её взгляд вновь заскользил по помещению, только теперь в нём появилась осмысленность. Психолог не торопил, терпеливо ожидая её ответа.
– Я не знаю можно ли это отнести к пользе наших встреч, но теперь мне есть с кем поговорить. От этого притупилось чувство одиночества. Теперь я знаю, что во вторник и в пятницу с двух до трех я смогу снять маску сериальной дивы, и… почти откровенно рассказать о своих чувствах и эмоциях. Или просто не притворяться куклой с идиллически пластиковой жизнью.
– Идиллически пластиковая жизнь? – задумчиво повторил мужчина. – Надо полагать в это понятие вы вкладываете успешную карьеру актрисы, высокие гонорары, славу, любовь публики, и наличие возлюбленного?
– Звучит кощунственно?
– Есть такое. Учитывая, что в нашей стране большая часть людей не имеет и жалкой толики из того, что есть у вас.
– Мне безразлично, что есть или нет у других. – Беззлобно парировала молодая женщина. – Главное, что ничто из этого не похоже на настоящую жизнь. Сплошная бутафория.
– Что это значит?
– Посудите сами, – стала перечислять она, – первым в моей жизни появился богатый любовник. Вы его обозначили как «возлюбленный». Так вот Хавьер женат, и разводиться не планирует. У нас с ним большая разница в возрасте, поэтому я для него скорее эффектная игрушка. И, да, я его так же не люблю. Ни как мужчину, ни как человека, ни даже как любовника. И если хотите знать, то за последние десять лет у меня с ним ни разу не было оргазма…– немного подумав, Астрид добавила, – но я успешно его имитирую.

– В таком случае почему вы не уйдете от него?
– Десять лет назад, когда я приехала в столицу, Хавьер, можно сказать, спас меня. На тот момент у меня не было ни денег, ни опыта работы, ни нормального образования. Не считая бакалавриата законченного в захудалом университете крохотного городка. Проще говоря, у меня не было ничего. Чтобы не оказаться в борделе, я устроилась работать официанткой в дешевенькое кафе, при котором помимо прочего находился так же пансион для таких как я. Работа была тяжелой и омерзительной, такой же, как и те, кто бывал в этом заведении. Эти люди не церемонились с официантками, принимая нас за шлюх. Каждый день я слышала пахабные комментарии в свой адрес, и терпела грязные ручищи лапающие меня, пока я принимаю заказ. А всё ради крохотного заработка, и ещё более крохотной комнатки под лестницей в этом пансионе, ставшей для меня временным домом.   
Её голос был отстранен и бесцветен. Психологу вдруг почудилось, будто он вернулся в прошлое в студенческие годы, когда во время лекций один из студентов вслух зачитывал истории безымянных пациентов с тем, чтобы потом всей группой попытаться поставить диагноз, и найти решение. И каждая такая история из уст его одногруппников звучала одинаково – безразлично, скучливо, безлико. Как сейчас. С той лишь разницей, что её рассказывала та, кто прошел через это.
– Я проработала в таком ключе около трех месяцев, и поняла, что больше так не могу, и не хочу. С детства меня окружала любящая семья, уютный дом, и рутинный покой маленького городка. А здесь я словно попала в ад. В тот судьбоносный день все было как обычно: один из посетителей – здоровый потный мужик, заказывая текилу и какую-то закуску, посчитал, что залезть ко мне под юбку будет приятным дополнением к его обеду. Но когда его рука, пройдясь по моему бедру, достигла трусиков и попыталась в них залезть, я с размаху врезала ему по голове блокнотом в который записывала заказ. Это был абсолютно необдуманный поступок, жест отчаяния, если хотите. Очевидно, мой организм на тот момент просто устал бояться. Разумеется, завязалась драка. И в этот момент в забегаловке появился Хавьер с его охранником. Знаете, сцена как из глупого сериала в которых я снимаюсь. В самый патовый момент, когда огромный верзила одной рукой схватил меня за волосы, а вторую занес для того, чтобы то ли ударить по лицу, то ли сорвать с меня одежду на потеху окружающим, был волшебным образом откинут в сторону. Он обиженно попытался наброситься на охранника Хавьера, но получил жесткий отпор, и затих. Вообще все присутствующие вдруг разом присмирели. Сам же Хавьер не проронил ни слова, он просто стоял и смотрел на меня. Долго, и как мне показалось брезгливо. В тот момент я не знала, что мне делать, и надо ли.
– И что было дальше?
– Он заказал бутылку газированной воды. Его голос звучал бархатно, и как-то особенно пьяняще, после нечленораздельного мычания или рыка наших завсегдатаев. Одет он был очень дорого, на левой руке блестели золотые часы, и пахло от него роскошью и иностранным парфюмом. Словно принц из сказки. Хотя, нет, король. Оказалось, он ехал на встречу, но его машина сломалась около нашей забегаловки, так в ожидании такси, он зашел, чтобы купить воды.
– Действительно как сцена из кино или сериалов. – Улыбнулся краешком губ психолог.
– Верно… всё было как в романтичном кино, если не вспоминать о том, что за своё спасение я сделала ему минет прямо в машине такси по пути на его встречу. А потом ждала его под дверью кабинета как дворняжка, судьбу которой был способен решить всемогущий человек.
От неожиданности мужчина несколько раз моргнул, не то, чтобы в его кабинете никто и никогда не говорил о сексе, просто другие люди неизменно тушевались, и подбирали слова пытаясь завуалировать самые пикантные моменты, однако Астрид Контрерас слишком очевидно не стеснялась деталей прошлого.
– И он решил. – Невозмутимо продолжала посетительница всё столь же ровным голосом. – Снял мне квартиру, привел меня в порядок, дал карточку с деньгами, и ещё год я жила его содержанкой. Пару раз в неделю между встречами он наведывался ко мне, мы трахались, и потом он уходил. А я оставалась одна. Такая сытая и безоблачная жизнь ослепила лишь вначале, но потом, во мне стал крепнуть страх того, что вскоре я могу надоесть Хавьеру, и он выгонит меня на улицу. А этого мне совсем не хотелось. Тогда я попросила его найти мне какую-нибудь работу. Он сначала сопротивлялся, но потом неожиданно предложил стать актрисой. Оказывается, у мужчин его круга модно, если любовница реализовывается творчески. У богатых свои причуды, даже их подстилка должна быть не такой как у всех. В итоге он платил, а я снималась. Это к слову о славе и карьере.
– Раньше вы никогда не рассказывали о том, как пришли к успеху. Почему?
– А зачем? Это не имеет отношения ни к моим паническим атакам, ни к бессоннице, ни к депрессии. Фактически это лишь следствие моей самой страшной ошибки в жизни. 
– Четкое осознание проблемы считается половиной её решения, – вкрадчиво произнес Хулиан Арисменди, – однако не стану лукавить, наша терапия усложняется тем, что вы не рассказываете подробно о том, что именно случилось в вашем прошлом. В психоанализе важна каждая деталь, даже самая маленькая и на первый взгляд незначительная.
– Есть вещи, которые я просто не могу озвучить… по ряду причин. – Красивые бровки эффектной пациентки сдвинулись в скорбной гримасе. – Хотите знать, что меня мучает больше всего? Это чувство вины. Из-за моей глупой доверчивости папу отправили в тюрьму за преступление, которого он не совершал. Мой отец был прекрасным человеком – порядочным, честным, невероятно жизнерадостным, и чутким. Любящим жизнь и людей. Заточение в таком месте стало для него слишком жестоким испытанием, которое его сломало. Он повесился в тюрьме из-за меня.
Психолог удовлетворенно кивнул, он давно принял для себя как данность тот факт, что его именитую пациентку возможно было избавить от привычных масок притворства лишь вызвав у неё эмоции со знаком минус. Именно возвращение в то травмирующее переживание хоть ненадолго обнажало истинное нутро телевизионной дивы Астрид Контрерас.
– Вы угрозами вынуждали отца покончить с собой? Или быть может вязали ему веревку, а потом столкнули с опоры?
Прозвучало жестоко и цинично, но Хулиан как всегда изо всех сил цеплялся за возникающую брешь в броне своей пациентки, с тем, чтобы хотя бы откровенным вызовом подтолкнуть её к большей открытости. Пусть и через злость.
– Разумеется нет. – Едва вспыхнувший огонек вдруг погас, она вновь была равнодушно отстраненной. – Однако это не отменяет того, что папа попал за решетку по моей вине. Я не сделала ничего, чтобы спасти его, хотя могла…
В который раз за их встречи Астрид прерывала свой и без того скупой рассказ на этом месте. Хулиан Арисменди слыл человеком невероятно терпеливым, однако их хождение по кругу всё более начинало его раздражать. Ему было ясно только одно – в прошлом пациентки произошло преступление, за которое заплатил невинный человек.
– То в чём обвинили и за что посадили вашего отца совершили вы? – Осторожно спросил он, и тут же поспешно уточнил. – Вы можете быть уверены в том, что всё озвученное в этом кабинете, навсегда останется лишь в его стенах. Я гарантирую вам конфиденциальность.
– Это преступление совершила не я!
С вызовом ответила Астрид. Арисменди пытливо всматривался в её лицо, пытаясь разгадать причину яркой эмоции, ведь несмотря на признание вины в смерти отца, эта женщина болезненно восприняла предположение о том, что может быть виновна в преступлении, в котором его обвинили.
– Если вы этого не совершали, тогда в чем причина вашего самобичевания?
– Я знаю, кто его совершил, и не только это… – едва слышно прошелестела молодая женщина, отворачиваясь от врача, теперь она смотрела в огромное во всю стену окно, за стеклом которого в противовес тягостной атмосфере кабинета беззаботно светило солнце.
На лице мужчины отразилось понимание. Он догадался, что причина, по которой Астрид в прошлом не защитила отца, крылась в чувствах к тому, кто был виновен на самом деле.
– Вы любили этого человека?...
– Да, – всё так же не оборачиваясь ответила Астрид, – но он лишь пользовался мной, и той информацией, которую я знала. Какая страшная глупость…
– Когда встал выбор, вы решили защитить и спасти от тюрьмы возлюбленного. – Понимающе кивнул Арисменди, ободрённый новым уровнем их доверия.
Она молчала, то ли не желая говорить, а может погрузившись в воспоминания той драматичной истории, и психолог не торопил, опасаясь излишним напором сломать тот хрупкий мостик доверия, который так долго строил.
– Я действительно спасала, но всё гораздо сложнее… – наконец произнесла женщина, – намного сложнее и хуже. Но я не хочу об этом говорить.
Она вновь ничего не рассказала, укрывшись за маской непроницаемого равнодушия. А врач в очередной раз за их многочисленные сеансы с трудом удержался, чтобы не скрипнуть зубами в досаде. Сейчас, когда казалось, что он уже находится на пороге разгадки её тайн, и как следствие более продуктивного решения по терапии, Астрид вновь ускользнула от него. Однако словно желая его ободрить, молодая женщина задумчиво произнесла:
– Когда умирает тот, кого ты любил больше самого себя и собственной жизни, ты ощущаешь безграничное горе от этой потери. Это логичное и абсолютно естественное чувство. Но, – она голосом выделила это место, – страшнее горя потери может быть только вина в смерти близкого. В этот момент ты мечешься между желанием на коленях умолять о прощении, а с другой тебя сжирает осознание того, что такая мерзость как ты просто недостойна этого прощения. Чувство вины и ненависть к себе куда страшнее тюрьмы… ведь из тюрьмы могут выпустить по истечении срока наказания, а из внутренней тюрьмы освобождения не будет никогда. 
– Астрид, вы рассказывали о том, что в родном городе у вас остались мать и сестра. Вы с ними общаетесь? Какова была их реакция на то, что произошло в прошлом?
– Мы не общаемся. После того, что произошло с папой, мама и Макарена возненавидели меня, и вычеркнули из своей жизни.
Они замолчали. Сняв очки Хулиан привычным жестом достал из нагрудного кармана замшевую тряпочку, и как бывало с ним в минуты серьезных раздумий, принялся протирать стекло. Это нехитрое занятие помогало ему собраться с мыслями.
– У меня есть для вас домашнее задание.
Через некоторое время сказал врач. На резкий поворот головы в свою сторону и насмешливую гримасу, мужчина утвердительно кивнул, продолжая свою мысль:
– В своей практике я часто сталкиваюсь с заблуждением людей в том, что психология это свод шаблонов для правильной жизни, используя которые человек избавится от страхов, обид, или наладит отношения в семье. На самом же деле психолог лишь помогает пациенту обнажить свои истинные чувства, проанализировать их, и главное понять. Но всё это происходит лишь в случае полной открытости со стороны пациента. Когда же последнее вызывает затруднения, в психологии зачастую используют метод Джеймса Пеннебейкера, который называется «экспрессивные письма». Суть этого метода состоит в том, чтобы, находясь наедине с собой пациент на листе бумаги написал всё что его тревожит. Это могут быть страхи, обиды, недовольство, воспоминания о травмирующем событии, или же послание к тому, с кем уже невозможно поговорить, но с кем хочется объясниться, и попросить прощения. Фактически это инструмент для выпуска подавленных эмоций, которые запрятаны глубоко внутри.
– К чему вы клоните? Хотите, чтобы я написала это «письмо»? – скептически скривилась Астрид, слабо представляя, каким образом подобная писанина сможет ей помочь избавиться от депрессии и панических атак.
– Да, я предлагаю вам в любой удобной для вас форме максимально подробно написать на бумаге историю своего прошлого. И учтите, это должен быть не пересказ, это должна быть исповедь. Со всеми подробностями, неудобными ситуациями, и самыми болезненными эмоциями. Абсолютно всё.
– Допустим я это напишу, а дальше? Принести это сочинение вам для ознакомления? – хмыкнула женщина, раздражаясь от того, что этот престарелый прохиндей решил подобным глупым способом выведать её тайны.
– Нет, после написания вы должны сжечь то, что получилось. – Невозмутимо ответил Арисменди.
– Сжечь? То есть я убью кучу времени на то, что фактически превратится в пепел?!
– Да. Астрид, поймите, смысл психоанализа состоит в том, чтобы пациент получил возможность без прикрас, стыда и вранья, абсолютно честно излить то, что тяготит его в душе.  Ведь написать всегда легче, чем сказать, тем более зная, что этого никто не прочтет.
Она не ответила, смотря на него всё так же недоверчиво, однако враждебности в её взгляде заметно поубавилось.
– К тому же у вас будет шанс объясниться с отцом, и попросить прощения. – Это был его контраргумент, чтобы сломать её броню из сомнений и предрассудков, и по тому как на миг вспыхнул взгляд молодой женщины, Арисменди понял, что угадал. – Только прямо смотря на внутреннюю черноту, можно от неё избавиться.

****
Этот вечер мог быть таким же безликим, как и большинство других за последние десять лет в жизни Астрид, тех, которые не были посвящены работе или светским мероприятиям. Ведь когда не было работы, она оставалась одна. Именно такими вечерами она чувствовала себя особенно одинокой. Точнее именно они и были ярким доказательством того, что красавица актриса была на деле никому не нужна. Это была истина её жизни, когда опавший радужный ворох конфетти из поклонников, папарацци и ажиотажа популярной личности вдруг исчезал, после него не оставалось ничего. Гнетущая пустота. А ведь когда-то была семья, но это было в далеком прошлом. И  сейчас оглядываясь назад Астрид иногда казалось, что та часть её жизни была вовсе не с ней.
Но в этот вечер всё было как-то иначе. Она не сразу сообразила, почему вернувшись домой в свой огромный гулко пустой пентхаус не ощутила скучливой усталости от самой себя и жизни. Как это бывало с ней каждый раз, когда она оставалась наедине с собой. Сейчас же у неё на подкорке было некое предвкушение, томящее и манкое. Она не понимала, что происходит, а когда поняла, то удивилась еще больше. Оказывается, сомнительный метод, предложенный психологом, не оставил её равнодушной. В том, чтобы вернуться назад и хоть на бумаге окунуться в прошлое, которое терзало внутри, было некое болезненное удовольствие.
Достав ноутбук, она села, чтобы написать историю своего прошлого. Той темной его части, о которой она не могла рассказать никому. Сначала каждое слово давалось ей с большим трудом, не желая складываться в предложения. Однако постепенно темп нарастал – быстрее, яростнее. Клавиши клацали, звуча особенно громко в ночной тишине. Астрид не замечала ни того как вечер перешел в ночь, ни усталости от того как затекли мышцы от неудобной позы в которой она сидела несколько часов подряд. Она писала. Выплёскивала. Рвала. Душа и чувства словно превратились в одну бушующую горную реку, которая неслась по тексту откровенными признаниями, которые никогда не произносились вслух. Всё, что годами тлело под слоем седативных препаратов, дорогих вин и показного равнодушия, теперь вырывалось наружу. Неудержимо. Неистово.
Когда за окном заалел рассвет, окрашивая мегаполис в розовые тона, Астрид откинулась на спинку кресла. Глаза горели, в горле стоял ком, а на экране её ноутбука была поставлена жирная точка на тягостном прошлом. Там словно покоилась её вывернутая наизнанку душа.

Но несмотря на то, что описывая каждую последующую сцену она вновь переживала ту боль, страх, стыд, тем не менее впервые за годы Астрид чувствовала себя... живой. Да, истерзанной изнутри, но живой.
Выключив компьютер, она встала с кресла, чувствуя легкость, будто сбросила незримые оковы. Движение пальцев к застежке платья, обычно автоматическое, теперь казалось почти обрядом. Ткань мягко упала на пол, позволяя коже ощутить прохладу оставленную ночью. В спальне царил полумрак. Шторы, колышущиеся от лёгкого сквозняка, впускали отблески утреннего рассвета, создавая на стенах причудливые тени. Астрид опустилась на край кровати, чувствуя, как матрас подаётся под её весом.
Она сладко потянулась, позвонки тихо щелкнули, и тогда осознала: внутри не было того привычного напряжения. Ни тревожного предчувствия, ни давящей пустоты. Лишь спокойствие, глубокое и безмятежное, словно море в штиль.
Укрывшись одеялом, Астрид закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух был наполнен запахом свежего белья и едва заметным ароматом цветов, доносящимся из сада. Впервые за несколько лет сон окутал её, как густое облако забвения, без всяких снотворных средств. Он накрыл её мягко, словно тёплая волна, унося в тёмные, но уже не пугающие глубины. Последней мыслью, перед тем как сознание поглотила тьма, было странное, почти детское размышление: «Неужели я, наконец, обрету свободу?... Навсегда ли?...».

****
Солнце стояло в зените, когда Астрид наконец открыла глаза. Яркий свет, не смягчённый шторами, заливал спальню, беззастенчиво заставляя проснуться её хозяйку. Актриса несколько раз сонно моргнула, выныривая из забытья, и пытаясь сообразить, сколько сейчас времени. Её не покидало ощущение, будто она закрыла глаза несколько секунд назад. Когда взгляд вырвал из общей картины ноутбук, память в тот же миг услужливо выдала моменты ночи. Так ярко, отчего Астрид вновь прикрыла глаза, но почти сразу распахнула вновь. Ощущения были странными, тело было тяжёлым, расслабленным, будто после массажа. Лениво поднявшись, Астрид подошла к окну, щурясь от света. Мехико сверкал внизу, как раскалённый металл. Вчерашние мысли теперь казались далёкими, почти не своими. Она повернулась к зеркалу – тени под глазами, спутанные белокурые локоны, след от подушки на щеке. И вдруг – неожиданно – улыбнулась этому отражению.
Утро возвращало её в реальность, отрезвляя, и вызывая легкую насмешку над собственными фантазиями, которые ночью заставляли поверить в то, что исповедь на бумаге может что-то изменить. Смешно.
И всё же сама того не замечая, Астрид повеселела, на её щеках заиграл румянец. Накинув на плечи легкий шелковый халатик, она отправилась на кухню, напевая любимую мелодию:
«Qué no se dice de mí
¿Y qué? ¿Y qué te puedo decir? ¡Ay!
El que me conoce sabe
Ay, cómo es el maní…

Y es que, de todo se dice de mí
¿Y qué? ¿Y qué te puedo decir? ¡Ay!
El que me conoce sabe
Lo que es verdad y lo que no»

Слегка пританцовывая, Астрид сварила себе крепкий черный кофе, не забыв добавить туда сразу пять кусков сахара. Когда знакомые, и особенно коллеги по сцене, узнавали сколько она кладет сахара это число их неизменно приводило в ужас. Однако Астрид никогда не была сладкоежкой, наоборот, сладкое она не любила. Лишь сладкий кофе. Очень крепкий, очень сладкий. Он заставлял проснуться, пробудить чувства, и хоть немного повышал обычно паршивое настроение.
Отпив глоток обжигающей жидкости, Астрид благостно улыбнулась. Идеально! В тот день ей вообще многое казалось каким-то другим, лучшим, приятным, не обыденно раздражающим. С кружкой в руках, всё так же напевая, Астрид отправилась наверх. У неё вдруг возникло стойкое желание прочитать всё то, что она написала ночью. Иррационально.
Вернувшись в спальню, молодая женщина замерла на пороге: ноутбук всё ещё лежал раскрытый, будто ждал её. Экран тёмный и безмолвный, вдруг показался ей зеркалом в прошлое – тревожным, манящим, опасным. Она сделала ещё один глоток сладкой горечи, будто пытаясь придать себе уверенности.
– Ну что, посмотрим, что я там натворила, – пробормотала Астрид пустой комнате и ткнула пальцем в клавишу включения.
Экран вспыхнул, осветив её лицо. Открыв файл, она заскользила взглядом по тексту. Слова, написанные ночью в порыве откровения, теперь казались чужими – острыми, обнажёнными, будто содранная с души кожа. Астрид то хмурилась, то скорбно опускала уголки губ, то напротив ухмылялась и качала головой. Как давно это было. И как нелепо. Сейчас, в этом роскошном пентхаусе, среди дорогих вещей и выстроенной карьеры, эти строки звучали как голос из другой, чужой жизни.
Кофе остывал, забытый в руке. А Астрид всё листала и листала страницу за страницей,
и с каждым абзацем в груди что-то сжималось. Что-то в этих воспоминаниях, несмотря на боль, горело. Ярче, чем вся её нынешняя жизнь.
Дочитав до конца, она машинально допила остывший кофе до дна, ощущая, как сладость смешивается с внезапной горечью на языке. И в этот момент её осенило прозрение – она не избавится от этого ада в душе, который все называли памятью, пока не проживет всё это заново. Пусть и не совсем по-настоящему. Это неважно. Главное у неё появлялся шанс, пусть не прямо, но оправдать отца, в глазах тех, кто ещё помнил ту историю. Да, она не сможет назвать фамилии и имена. Да, концовку придется поменять, в противном случае ей самой может не поздоровиться. Но главное она оставит, и превратит свою боль в сценарий, чтобы прожив заново, навсегда закрыть эту страницу жизни. 

****
Но написать историю, и решить её экранизировать было лишь половиной дела. Астрид отнюдь была не дурой, и прекрасно осознавала, что без денег влиятельного любовника ни одна компания не захочет экранизировать проект, написанный пусть и популярной, но лишь актрисой. Это слишком большие риски.
По всему выходило, что единственный шанс экранизировать её историю, это заставить Хавьера дать денег. И по опыту Астрид знала: чтобы добиться чего-то большого, нужно сыграть безупречно. Она играла перед камерой. Она играла и в личной жизни. Всегда. На протяжении последних десяти лет.
Звонить любовнику было запрещено, это правило он озвучил ещё при их знакомстве. И за годы проведенные вместе ничего не изменилось. Хавьер правил в их отношениях, потому что Астрид всецело зависела от его связей и денег. И он об этом знал. Но сегодня он был ей нужен как никогда! Написав ему сообщение, она взволнованно затаилась с телефоном в руках. То и дело включая его, будто так можно было ускорить его ответ. И вот спустя час он коротко написал, что приедет.
Наверное это был первый раз за всё время их знакомства, когда Астрид ждала любовника с таким нетерпением. Она тщательно готовилась, продумывая всё до мелочей: ужин из дорогого ресторана, приглушённое освещение, лёгкий аромат лилий (его любимый), бар, уставленный элитным алкоголем, который он предпочитал, и мягкая кровать в её спальне, на которой можно было бы… обсудить детали.
Платье – того самого оттенка красного, который он когда-то обмолвился, что обожает. Облегающее, но не вульгарное. Достаточно, чтобы возбудить, но не настолько, чтобы выглядеть дёшево. Туфли на каблуке, но не слишком высокие – она не хотела казаться выше него.
Перед зеркалом Астрид репетировала движения, взгляды, даже дыхание. Медленное. Глубокое. С лёгкой дрожью в голосе, когда нужно. Она знала, что он любит, когда женщина кажется немного неуверенной – это льстило его эго.

Ровно в девять раздался мягкий стук в дверь. Астрид сделала глубокий вдох, на губах появилась заученная  сексуальная улыбка, лучшая из её арсенала. Щелчок замка.
– Хавьер… – ее голос звучал тепло, с легкой хрипотцой, будто у неё от волнения от встречи с ним перехватило дыхание.
Он стоял на пороге в темном костюме, но без галстука – явный знак того, что воспринимает это как неформальную встречу. Его глаза медленно скользнули по ее силуэту, задержались на разрезе платья, потом поднялись к лицу.
– Я же обещал, что приду. И вот я здесь.
Коротко сказал он, переступив порог. Его пальцы привычным жестом скользнули по её щеке. Как же Астрид раздражал этот его жест! Словно перед ним не женщина, с которой он спит, а собака, которую хозяин мимоходом треплет по голове в знак приветствия. Впрочем, актриса всерьез подозревала, что её статус в жизни Хавьера где-то на уровне домашнего любимца, о котором вспоминают, когда хозяину становится скучно. Однако в этот вечер было не до капризов, и потому она продолжала улыбаться, уверено ведя свою роль. 
– Выпьешь? – ласково поинтересовалась Астрид, подойдя к бару.
– Да.
Хавьер усмехнулся, он отлично знал эти игры, как и то, что за ними последует какая-то просьба. Мизансцена наводила на мысли о чем-то действительно серьезном, потому как Астрид явно старалась. Скинув на диван пиджак, Хавьер поинтересовался:
– Так зачем ты меня звала?
Взяв протянутый стакан, мужчина отпил янтарную жидкость приятно согревающую внутри. Он рассматривал любовницу с удовольствием. Алый цвет платья эффектно контрастировал с её молочно белой кожей, по плечам спускались локоны белокурых волос, а глаза…он тонул в омуте её голубых глаз, забывая о естественном для себя цинизме. До сих пор. Как в первый день знакомства в том вонючем баре, где беглого взгляда хватило, чтобы понять то, что эта женина будет принадлежать ему.
– У меня есть к тебе предложение… – она сделала шаг ближе, – коммерческое предложение.
– Коммерческое предложение?!
Расхохотался мужчина, ему определенно нравилось происходящее. Он был хозяином положения, хоть и знал, что за это придется платить, эта женщина его привлекала, развлекала, и дарила ощущение жизни.
– Да. – Проглатывая его насмешку, твердо ответила Астрид. – Я написала сценарий, и хочу, чтобы ты стал инвестором этого проекта. А я буду режиссёром и ведущей актрисой в нём.
– Так вот оно что. – Ухмыляясь, он абстрактно обвел рукой её облик и обстановку. – Но знаешь, милая, твои фантазии слишком дорогое развлечение. Зачем мне это?
– Это не развлечение и не фантазии…
Легким движением руки Астрид расстегнула застежку платья, алая материя скользнув по бедрам, упала на пол. Шаг. Ещё шаг. Теперь между ними лишь пара сантиметров.

– Это очень серьезно…и очень важно для меня… – её губы почти касаются его уха. – Ты себе даже не представляешь насколько!
Её шепот и горячее дыхание на шее будоражат его. Бокал с виски незаметно упал на пол, прямо на дорогой белый ковер, оставив на нем уродливое коричневое пятно, с кусочками нерастаявшего льда. Но на этот казус никто не обратил внимания. Руки мужчины привычным жестом сомкнулись на её бёдрах, грубо прижимая к себе.
– И почему это так важно? Разве тебе мало предлагают работу?
Его дыхание, с примесью дорогого виски, обожгло лицо. Астрид не отстранилась. Вместо этого её пальцы медленно поползли вверх по его груди, расстёгивая пуговицы на рубашке.
– Предлагают, но мне этого мало. Я хочу большего! – её губы скользнули по его щеке, останавливаясь в миллиметрах ото рта. – Это будет успех, я тебе обещаю…
Его пальцы впились в её волосы, резко запрокидывая голову.
– Лжешь, – прошептал он. – Но красиво.
Почти простонал он, завладевая её губами. Довольная Астрид, легко впрыгнула ему на руки, обвив ногами вокруг бедер. Путь до спальни они преодолели быстро, лихорадочно сбрасывая одежду. И вот она уже лежала под ним, обвив его шею руками, но ее взгляд остался равнодушно-ясным. Каждое движение, каждый стон – точно рассчитаны. Когда его губы опустились на ее грудь, она закинула голову назад, изображая страсть, но в этот же момент взгляд ее скользнул к часам на стене: «Сколько минут ему потребуется, чтобы сдаться?...».

Поздравляю всех девушек нашего форума – с 8 Марта! Пусть в вашей душе всегда цветет весна, в глазах сияет счастье, а сердце согревает любовь. Оставайтесь такими же прекрасными и неповторимыми!

Поверь, ты ничего не потеряла В Мексике и на Телемундо сейчас край нечего смотреть. Телевиса ходит кругами по одним и тем же историям, делая 100500 ремейков на свои же сериалы, а то и на свои же ремейки. Причем дистанция между  ними стремительно сокращается ещё новый прикол менять пол главного действующего лица. Ходят слухи, что они собираются снимать очередной ремейк Мачехи, только в мужской версии

В Бразе в этом плане намного интереснее, у них всегда свежие истории и необычные сюжеты. Если бы было меньше второстепенки и количество серий, я бы наверное давно перешла только на этого производителя

На самом деле я тоже не люблю розовые сюжеты - ни читать, ни смотреть, ни писать. Поэтому так сложно каждый раз найти что-то для просмотра в ЛА. Я даже готова смотреть какую-нибудь дичь, только бы не розовость А Олеся, да, у нас любит прямо классику-классику

Это точно, хорошие и плохие истории жизни бывают у актёров в разных странах.
Ой, до сих пор помню историю Клары Кастано, которую как выяснилось изнасиловали, и она родила ребенка от одного из насильников. А потом это просочилось в СМИ, и на неё устроили травлю. Очень её было жалко

Отредактировано Francisca (11.03.2026 15:38)

Глава 2 – Знакомство

г. Гуанахуато

Утро на фабрике начиналось с привычного гула машин и запаха нагретого металла. Но в воздухе висело незримое напряжение. Слухи ползли словно лава кипящего вулкана заполняя собой всё пространство: старый управляющий Хорхе ушел, а новый владелец… его никто не видел. Говорили разное: что он новичок в бизнесе, который нахватавшись верхушек, собрался экспериментировать на их фабрике, что он безжалостный и жесткий хищник, скупающий убыточные предприятия для отмывания денег.
Макарена, с еще ноющей после вчерашнего происшествия рукой и тщательно скрываемым синяком на запястье, пыталась погрузиться в ритм. Она проверяла партию цепочек, её пальцы двигались автоматически. Мысли же то и дело возвращались к последнему разговору с Хорхе. Вчерашнее решение остаться принятое под давлением его слов, сегодня уже не казалось таким удачным. Страхи вернулись, и чем больше она слушала пересудов про нового владельца, тем более нарастал в ней мандраж. 
Внезапно привычный гул сменился настороженной тишиной, которая волной прокатилась по цеху. Дверь в производственное помещение распахнулась.
Вошел мужчина. Высокий, в темно-сером костюме, в черной рубахе, и таком же черном галстуке. Он не просто вошел – он заполнил собой пространство. За ним, похожий на испуганного щенка, засеменил и.о. заместителя Пабло Бермудес, бессмысленно теребя папку.
Когда Макарена разглядела лицо вошедшего, невольно замерла. Ложка для плавки, которую она держала, издала тихий звон о край стола. Кровь отхлынула от лица, оставив легкую дымку на скулах, а затем хлынула обратно, окрашивая кожу горячим румянцем. В этом лощённом уверенном в себе мужчине она без труда узнала вчерашнего спасителя.
Его взгляд, медленный и холодный, скользнул по потухшим лицам рабочих, по усталому оборудованию, по пыльным окнам. Добрался до нее. Если он и удивился, то вида не подал, лишь на мгновение остановился, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая усмешка. Будто он оценил иронию жизни, которая так любит развлекаться с судьбами людей.
– Дамы и господа. – Его голос, низкий и бархатный, легко перекрыл тишину, не повышая тона. – Меня зовут Игнасио Монтес. Отныне я являюсь владельцем этой фабрики.
Он говорил об эффективности, о новых инвестициях, о пересмотре кадров. Его слова были деловыми и точными, но под ними, как под тонким льдом, чувствовалась стальная воля. Он был не тем, кто просит. Он был тем, кто отдает приказы. Хозяин жизни.
Макарена слушала, не слыша. Она видела, как он одним жестом, легким движением пальца, остановил речь Пабло. Пару раз замечала, как его взгляд возвращался к ней, изучающе, оценивающе. Теперь он смотрел не на женщину в отчаянии, а на работницу. На единицу в своем новом приобретении. И от этого взгляда у неё проходился мороз по коже.
Обход цеха начался. Игнасио двигался неторопливо, задавая короткие, точные вопросы. Рабочие съеживались под его вниманием. И вот он остановился перед её рабочим местом.
– А это у нас? – спросил он Пабло, глядя на образцы в её руках, но обращаясь явно к ней.
– Макарена Контрерас, сеньор Монтес. Наш лучший гравер и контролер качества, – затараторил Пабло.
Игнасио медленно кивнул. Он взял из её рук цепочку, которую она только что проверяла. Его пальцы, длинные, ухоженные, с холодной кожей, коснулись её на мгновение. Макарена с трудом удержалась от того, чтобы не отдернуть свою руку. Отчего-то он всем своим видом вселял в неё ощущение опасности. Тем временем новый хозяин рассматривал работу, поворачивая звенья к свету.
– Тщательно, – произнес он, наконец, и слово повисло в воздухе. – Видна… необходимость в совершенстве. Высокая мотивация.
Его взгляд поднялся и встретился с её. В её глазах бушевала буря: шок, смятение, и стыд. Вчера он видел её слабость. Она рассказала о своей тяжелой жизни, пусть не подробно – но он знал, как она держится за деньги, а значит и за работу. Казалось он прочел всё это в её взгляде. И его усмешка стала чуть шире, чуть более личной.
– Сеньорита Контрерас, – сказал он так тихо, что только она могла расслышать сквозь общий гул, вернувшийся в цех. – Рад видеть, что вы… не пострадали после вчерашних волнений. Осторожность, как я понимаю, не ваш конек. Но преданность своему делу – вне сомнений.
Он положил цепочку обратно на стол. Макарене вдруг показалось, что в этом жесте был скрытый смысл, он словно говорил: Я вернул тебе твою сумку. Я могу вернуть или забрать всё остальное.

– Надеюсь, вы приложите ту же решимость к работе на благо нового руководства. – Продолжил он уже громче, для всех. – Фабрике нужны преданные люди. Люди, которые понимают цену… стабильности.
Он кивнул ей, холодно, вежливо, и двинулся дальше, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, пряного и неуловимого.
Макарена стояла, сжимая в руках подол своего рабочего халата, чтобы они не дрожали. Отчего-то она чувствовала себя униженной. Будто кто-то вторгся за границу её личного пространства, и она не могла его выгнать. Потому что он держал в руках власть, которой она вынуждена была подчиняться. Власть денег.

****

г. Мехико

Конференц-зал пах свежим кофе, дорогими духами Астрид и скрытым напряжением. За длинным столом собралась небольшая группа: Астрид и её ассистентка Синтия – стройная длинноногая блондинка, без зазрения совести копировавшая манеры, стиль и даже интонации своей хозяйки. И как всерьёз подозревала Астрид, Синтия метила занять её место и на сцене, и в постели Хавьера. В этом, собственно, и крылась причина, по которой эта девица всё ещё не была уволена. Врагов нужно держать ближе, чтобы видеть каждый их шаг.
Кроме того в зале так же присутствовали Уго, и два штатных сценариста студии, которых Эмилио приставил для «помощи» – то есть контроля.
Перед Астрид лежала стопка распечатанных страниц, густо испещрённых красными пометками Уго. Он передал их ей за пять минут до начала, не оставив времени на подготовку к обороне.
– Итак, «Цена любви». Претенциозное название. – Начал он. – Тебе не кажется, дорогая, что коль уж главный герой будет полицейским, а не аферистом, который обманул главную героиню, стоило бы выбрать нечто иное? – Уго поднял брови. – Менее пафосное? И более подходящее по контексту, поскольку наш герой будет её спасать.
Режиссер задал этот вопрос с таким невинным видом, отчего у Астрид аж руки зачесались, хорошенько его ударить. 
– История с аферистом ключевая в сюжете, именно на ней строится весь нерв, Уго.
– Ну, да. Ну, да. – Он отложил лист и взял следующий. – Наш милый аферист Марсело Феррейра. Антагонист, который соблазняет героиню россказнями о вечной любви, а сам ловко выуживает у неё информацию о бриллиантах с фабрики на которой работал её отец. Как это банально.
Он говорил спокойно и размерено, но каждый его комментарий был как тонкая игла.
– Что в этом банального? – не выдержала Астрид, голос её был напряжённым.
– Схема, дорогая. Красивая девушка, доверчивый отец-эксперт, злодей-хамелеон, который крадет бриллианты с фабрики. Это сюжет дешёвого романа. – Он картинно вздохнул, словно сетуя на то, какими глупостями ему приходится заниматься, да ещё втолковывать ей прописные истины. – Подобных сюжетов пруд пруди. Пойми меня правильно, моя задача – сделать историю убедительной, а не плодить очередной бред про глупышку без мозгов. В чем интерес для зрителя?

В комнате повисла тишина. Ассистентка замерла. Уго откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.
– Это ключевая идея сюжет! Его основа, и я не позволю её трогать! – голос Астрид дрожал от ярости. – В этой истории всё должно быть однозначно – отец главной героини жертва, как и она сама.
– Жертвы… жертвы… – пробормотал Уго, внимательно глядя на неё. – Но если тебе так хочется, хорошо…  В конце концов всё же оплачено.
Ассистентка подавила нервный кашель. Сценаристы уткнулись в свои экраны. Астрид же в который раз за эти два дня захотелось придушить этого напыщенного самовлюбленного идиота.
Синтия, ловила каждое слово. Её взгляд скользнул от разгневанной Астрид к невозмутимому Уго, и в уголке её рта дрогнуло подобие улыбки. Она поправила карандаш на своём блокноте, копируя сдержанную позу Уго.
– Ладно, – Уго махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Оставим скелет как есть. Займемся плотью и кровью. Вернее, их полным отсутствием. – Он ткнул пальцем в текст. – Вот. Сцена после кражи. Отец арестован. Героиня впадает в прострацию. «Она смотрела на фотографию семьи и плакала». Серьезно? Плакала? И всё?
– Что не так? – Астрид стиснула зубы.
– Всё не так! Это плоско, предсказуемо и скучно! – его голос впервые за день повысился на полтона, отчего все вздрогнули. – Где её ярость? Между прочим, её обманул любимый мужчина, и не просто обманул, а подставил её отца. Где желание бить посуду, рвать на себе волосы, кричать на стены? Или, может, наоборот – где леденящая тишина, ступор, в котором она часами сидит в темноте? Ты даешь мне плаксу, а не человека, у которого отняли всё! Жертва – не синоним скуки, Астрид. Жертва – это часто самый взрывоопасный материал. А ты его заливаешь мыльной пеной.
Синтия записала что-то в блокнот, бросив быстрый взгляд на Астрид. Поймав этот взгляд, Астрид стало совсем тошно. Эта девица впитывает его слова, как губка, и уже мысленно примеряет роль «более глубокой» актрисы.
– Я не хочу истерики, – сквозь зубы проговорила Астрид. – Это вульгарно.
– А я не хочу ванильного мороженого на ужин! – парировал Уго. – Зритель должен её ненавидеть в этой сцене. Ненавидеть за слабость. Или сочувствовать до щемящего чувства в груди. Но не зевать!
Он уставился на неё, и его взгляд был уже не насмешлив, а требователен. Он вскрывал её сценарий и требовал правды. Ещё больше эмоций. Ещё больше воспоминаний.
– И что она должна сделать?… – голос Астрид сорвался. В памяти всплыло что-то острое и стыдное: не слезы, а тихий вой в подушку, чтобы никто не услышал. А затем холодное, методичное собирание своих вещей перед побегом из дома.
– Как минимум бороться за отца. Она его любит, это видно по тому, как описано взаимодействие персонажей. Героиня должна в отчаянии искать доказательства. Бороться. Найти подонка, который её обманул. И победить. А если она будет столько серий сидеть на одном месте, ничего не будет. Пойми бороться за её отца должен не главный герой, хоть он и полицейский, это должна делать ОНА.
Произнес Уго, и в его тоне теперь сквозило не только пренебрежение или сарказм, там было что-то ещё, едва уловимое… поддержка?.. Только кого? Астрид или её героине?...
– Твоя героиня слишком правильная. Где её сомнения? Где момент, когда она понимает, что для разрушения врага готова сама пострадать? Ведь тогда придется признаться в том, что данные он получил от неё.
Он снова смотрел на неё с таким пронзительным вниманием, что Астрид почувствовала себя лабораторным образцом. Синтия прикусила губу, её взгляд метался между ними, полный жадного любопытства. Она видела, как Астрид, всегда непоколебимая, сейчас едва держит оборону.
– Я понимаю, о чем ты.
Кивнула Астрид, желая как можно скорее закрыть эту скользкую тему. Только сейчас она в полной мере поняла на какую опасную дорогу ступила, запустив в работу сценарий своего пошлого. Отчего-то раньше она не подумала о том, как другие люди, посторонние, будут капаться в её боли. И даже переписывая историю, с добавлением расследования и нового главного героя, всё равно её действия выглядели… Глупо… Жалко.
– Хотя возможно в этом есть определенный смысл… – неожиданно мягко сказал Уго, откидываясь на спинку кресла. – Может, и не надо трогать основу. Может, надо просто… правильно это подать. Сделать так, чтобы зритель не просто понял, а почувствовал кожей, как это – быть обманутой до самого дна. Как это – нести ответственность за крушение жизни самого близкого человека. – Он сделал паузу, у Астрид же всё внутри оборвалось. – Не месть. Вина. Чёрная, неискупимая вина, которая гложет изнутри и заставляет создавать новый, блестящий панцирь, чтобы её скрыть. – В его глазах вспыхнул азарт охотника, нашедшего след. – Мы будем снимать не историю мести. Мы будем снимать историю вины. Которая превращает человека в алмаз самой чёрной воды. Твёрдый, холодный и безжалостный. И чтобы был контраст… пусть главный герой будет не просто полицейским, а таким… идеальным мужчиной. В противовес первой любви нашей героини. Он должен излучать порядочность, честность, неподкупность, и веру в людей. Потому что именно он поверит в невиновность её отца. Должен же в этой истории быть хоть один луч света.
Он встал, собирая бумаги.
– Полагаю, на этом мы на сегодня закончим. Следующая встреча – завтра. Астрид, подумай, как красиво твоя героиня должна трансформироваться, чтобы выйти из этого кокона оцепенения, и вступить в борьбу за себя и отца. Всё остальное, – он махнул рукой на испещрённые красным страницы, – это антураж. Мы займёмся им позже. И, да, с завтрашнего дня мы запускаем кастинг, я распоряжусь, чтобы прошло объявление об этом.
Он вышел, оставив после себя вибрирующую тишину. Сценаристы робко перешёптывались. Синтия медленно закрыла блокнот, её взгляд был задумчивым и холодно-оценивающим. Она смотрела на Астрид уже не как на человека, на которого стремилась быть похожей, а как на почти побежденного кумира, которого только что побили по всем фронтам.
Астрид сидела, глядя в полированную поверхность стола, в которой смутно отражалось её собственное искажённое лицо. Она чувствовала себя не просто обнажённой – она чувствовала себя раскрытой. Оказывается это чертовски больно, когда кто-то беззастенчиво шурует своими ручищами по душе, по тем ранам, которые так и не затянулись за десять лет. И хуже всего было то, что каждый из присутствующих видел её уязвимость.
Она медленно поднялась. Её ноги были ватными.
– Все свободны. – Сказала она голосом, в котором не осталось ни капли прежней уверенности.
Синтия встала последней, ещё секунду постояв, словно ожидая чего-то – признания, слабости, приказа. Но Астрид лишь отвернулась к окну, глядя на ослепительное мексиканское солнце.
Дверь тихо закрылась. Астрид осталась одна. В тишине зала эхом отдавались слова Уго: «Вину. Чёрную, неискупимую вину». Он думал, что говорит о персонаже. Но он описал её жизнь.

****

Этот вечер в доме семьи Гутьеррес, пожалуй, ничем не отличался от множества других. Небольшой, но уютный дом в два этажа. На немного захламлённой жизнью кухне – двое: он и она. Всё как всегда: ужин закончен. Сын сбежал в гостиную, устроившись перед телевизором за очередными мультиками. А им без него нечего было сказать друг другу, и оба слишком хорошо это понимали.
Хозяйка дома, Паулина Гутьеррес, отошла к окну, чтобы не видеть, как муж механически допивает чай из своей чашки. Её стройная фигура в простой хлопковой пижаме казалась хрупкой. Длинные каштановые волосы были разбросаны по плечам. Её профиль был красив и печален: высокие скулы, выразительный рот, плотно сжатый в тонкую ниточку от глухого раздражения. На него. На себя. На свою никчёмную жизнь.
Маурисио сидел за столом. Он медленно отпивал жидкость. Каждый раз ставил чашку на блюдце настолько аккуратно, чтобы она не произвела ни звука. Почему? Он боялся. Боялся, что любое неосторожное движение или звук разорвут тот вакуум, который давно стал для них чем-то вроде плохого мира. Слишком легко Паулина стала выходить из себя. Спровоцировать её могло что угодно. Он уже путался в том, что послужило началом. Когда всё рухнуло?..
Возможно, за своей карьерой вполне востребованного актёра он не заметил, как жена мало-помалу перестала писать. Она сочиняла истории всю свою сознательную жизнь, и работа сценаристом была для Паулины чем-то абсолютно логичным. Верным, как всем казалось. И всё было прекрасно. Она писала, компании охотно покупали сценарии. Было признание, уважение, имя в киношной среде. Некогда сценаристка и галан праймовых проектов казались окружающим идеальной парой. Красивые, талантливые, яркие, влюблённые.
Но что и в какой момент сломалось? Когда он погнался за новыми ролями и вершинами? Когда работа и разные, редко совпадавшие графики стали увеличивать пропасть между ними? Или когда Паулина постепенно погрузилась в меланхолию одиночества и вдруг осознала, что идей нет? Маурисио ненавидел себя за то, что не заметил этого. Не обратил внимания на её потухший взгляд, на немой укор. Не помог хотя бы своей близостью. Ведь вначале она ещё боролась, пытаясь писать хоть что-то по инерции. Но текст был уже другим – блеклым и скучным. Так, постепенно, компании и режиссёры, с которыми она работала, отвернулись, найдя себе новых талантливых авторов. И в момент осознания это окончательно сломало Паулину. И Маурисио, наконец, увидел, во что превратилась карьера жены и их собственная семья.
Чтобы хоть как-то вернуть Паулину к жизни, он предложил завести ещё одного ребёнка. Надеясь, что малыш заставит её ожить и подарит новые эмоции для жизни и творчества.
Но этот, идеальный на первый взгляд, план оказался не просто провалом – он окончательно разрушил их жизнь. Ситуация в карьере настолько подкосила Паулину, что всегда спокойная женщина превратилась в настоящую фурию, подозрительную и взбалмошную. Её выводило из себя абсолютно всё: неосторожно сказанное слово, взгляд, что угодно. И тогда она приходила в ярость, неизменно вымещая её на нём.
Так и случилось в тот страшный день. Паулина была на пятом месяце беременности, но этот факт, вопреки ожиданиям Маурисио, ничуть не радовал её и совсем не уравновесил их отношения. В тот день он должен был уехать на месяц на съёмки в другой город. Они ссорились, пока он собирал вещи. Паулина что-то кричала, он молчал, стараясь не слушать, чем лишь приводил её в ещё большую ярость. А затем… память почти стёрла детали той сцены. Остались лишь урывки. Вот он идёт с чемоданом по направлению к лестнице. Паулина бежит за ним, хватает за руку, что-то кричит. А он… он чувствует дикую усталость от всего, что с ними происходит. А ещё дикое, почти нестерпимое желание уйти отсюда как можно скорее. Машинально он отдёргивает руку. Вероятно, слишком резко. Потому что в следующий момент, как в замедленной съёмке, Маурисио увидел, как Паулина, стоя на краю ступени, теряет равновесие и падает вниз.
Потеря ребёнка, казалось, забила последний гвоздь в гроб их любви, которая когда-то выглядела нерушимой. Они продолжали жить вместе, но теперь каждый – сам по себе. Он – с чувством вины сразу за всё. Она… он не знал, что теперь осталось у Паулины, кроме сына. Лишь изредка ловил её ревнивые взгляды в те моменты, когда ему предлагали очередной проект. И потому всё меньше старался говорить о работе дома.
От этих невесёлых воспоминаний на душе у Маурисио сделалось совсем паршиво. Оторвав взгляд от фигуры жены, он опустил его, но и это не стало спасением. Взгляд упёрся в стеклянную гладь стола, в котором отражалась комната и они сами: Паулина, стоящая спиной, и он – со взъерошенными волосами, с щетиной на щеках, которую давно пора было укоротить, и в растянутой футболке.
Его губы тронула унылая усмешка. Если бы многочисленные поклонницы, которые вздыхали по нему и писали любовные послания, увидели его сейчас, Маурисио мог поклясться, что львиная доля из них была бы крайне разочарована в своём кумире.
Звонок телефона, лежащего рядом на столе, заставил Маурисио вздрогнуть. Он посмотрел на экран, потом на спину Паулины, и его лицо на мгновение исказилось чем-то вроде жалкой паники. На дисплее – имя Андрес Рохас. На протяжении последних семи лет Андрес был менеджером Маурисио, и его звонок почти всегда означал одно: он нашёл вариант работы. Едва заметно поморщившись, Маурисио взял трубку.
– Да, Андрес. Привет.
Он слушал. Его брови сначала удивлённо взлетели, потом хмуро сдвинулись. Он не откинулся на спинку стула, а, наоборот, съёжился, словно пытаясь стать меньше, сделать новость менее заметной.
– Уго Торрес запускает новый проект? Оригинальный сценарий?..
Он бросил быстрый, щемящий взгляд на Паулину. Вероятно, вялость в голосе удивила Андреса, потому что тот заговорил долго и запальчиво, перечисляя все плюсы проекта. Маурисио напряжённо слушал, не сводя глаз со спины жены.
– Пробы завтра? Это точно?
Его тон был не ликующим, а сосредоточенным, рабочим.
– Андрес, я всё понимаю. Имя Торреса гарантирует прайм и хороший гонорар, но мы с ним ни разу не работали, так что…
Собеседник, очевидно, перебил его, что-то горячо убеждая. После чего Маурисио коротко ответил:
– Ладно. Завтра буду на пробах, там и увидимся. Пока.
Он положил трубку. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Маурисио смотрел то на кружку с остывшим чаем, то на Паулину. Не знал, с чего начать.
– Звонил Андрес, – осторожно, просто констатируя факт, сказал он. – Оказывается, у Уго Торреса новый проект. Завтра пробы на главную мужскую роль.
Он не добавил «это огромный шанс» или «представляешь?». Любое проявление энтузиазма прозвучало бы сейчас как издевательство.
– Поздравляю. Опять будешь спасать мир или страдать красиво?
Она бросила фразу, не оборачиваясь. В её голосе плескалось едкое раздражение и что-то более тонкое, ядовитое – возможно, зависть.
– Пока не знаю, – со вздохом ответил Маурисио, делая вид, что не заметил яда. – Но Торрес не берётся за плохие проекты. Завтра попробую, а там будет видно. Кто знает, утвердят ли меня вообще.
Паулина медленно повернулась. Её глаза, такие же тёмные, как у него, но лишённые тепла, смотрели на него не как на мужа, а как на соперника. Как на успех, который живёт в её доме и дышит с ней одним воздухом.
– Ты всегда «просто пробуешься». И тебя всегда берут. Не думаю, что в этот раз будет иначе.
Маурисио поднялся – не чтобы возразить, а потому что не мог сидеть под этим взглядом.
– Пау… Это моя работа. Это не соревнование. Не между нами.

Паулина слегка наклонила голову, и в её голосе впервые за вечер появились ноты, острые, как стёклышки.
– Ты, правда, так думаешь? Ты считаешь, что жизнь домохозяйки – это то, о чём я мечтала? – Она подошла ближе, и её шёпот стал ядовитым. – Тебе повезло, Маурисио. Тебе дают чужие истории. Драматичные, сложные. А мне… мне не дают даже мои собственные. Мой мозг пуст. А ты… ты будешь играть в очередном шедевре. И все скажут: «Как он глубоко это чувствует». Не потому что ты гений. А потому что у тебя есть работа. А у меня её нет. И в этом вся разница.
Маурисио стоял, опустив голову. Он не знал, как ответить на эту боль. Никакие «я понимаю» здесь не сработали бы. Он действительно любил свою работу. И эта любовь стала между ними стеной. Он чувствовал вину не только за прошлое, но и за настоящее – за то, что его профессия приносила ему радость, в то время как её – лишь муку.
– Я не хочу тебя ранить. Никогда не хотел, – тихо сказал он. – Я… я могу отказаться от проб.
Он говорил искренне. В его тоне не было позёрства, только отчаяние. И в этот миг он и вправду был готов отказаться от заманчивого предложения, лишь бы она перестала терзать и его, и себя.
Паулина смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде жалости – к нему, к себе, к этой абсурдной ситуации.
– Не отказывайся, – она отвернулась к окну. – Кто-то из нас должен быть счастлив в профессии. Пусть это будешь ты. Просто… не говори при мне, как ты «вживаешься в роль». Не говори о «поиске мотивации». Моя мотивация кончилась вместе с последним контрактом.
Из гостиной донёсся топот, и в кухню ворвался Анхель – семилетний ураган в пижаме с мишками, и с книгой в руках.
– Папа, прочитай мне сказку на ночь! Вот эту, про пиратов!
Маурисио посмотрел на сына, и его лицо на мгновение преобразилось. Не актёрской улыбкой, а настоящей, тёплой, отеческой. В этой улыбке было его спасение и его самая глубокая радость.
– Как скажешь, мой капитан.
Подхватив сына на руки, Маурисио вышел из кухни. Паулине оставалось лишь наблюдать за его удаляющейся фигурой. И её вновь пронзила волна зависти – уже не только к его карьере, но и к этой способности быть здесь и сейчас, быть нужным, быть простым и любящим. К способности, которую она в себе похоронила. Она завидовала его работе, его связи с сыном, его умению жить дальше. А её собственная жизнь казалась заброшенным съёмочным павильоном, где все декорации – из прошлого, а сценарий на будущее так и не был написан.

****

г. Гуанахуато

Когда Макс с большим трудом разлепил веки, в глаза ударил яркий солнечный свет льющийся из-за неплотно закрытых штор. Он поморщился, пытаясь вспомнить остатки вчерашнего вечера, это удавалось с трудом, слишком много вчера было выпито. Однако скосив глаза, он обнаружил рядом свернувшуюся калачиком девушку, которая мирно посапывала, уткнувшись в его подушку.
Он даже имени её толком не запомнил – просто у неё была такая заразительная манера смеяться и такие аппетитные формы, отчего вчера в баре «Эль Камино» познакомиться с ней показалось отличной идеей. А ещё была текила. Много текилы.
Сейчас формы уже не волновали его как накануне, а её смех сменился лёгким храпом, и Макс с ужасом осознавал: он понятия не имеет, как её зовут. Кажется, она представлялась. Валерия? Ванесса? Вероника?
– М-м-м, – промурлыкало нечто, потягиваясь. – Доброе утро, милый.
– Ванесса? – с надеждой выдохнул Макс.
Девушка обиженно надула губы.
– Валентина. Я вчера три раза повторила.
– Точно-точно. Валентина. Конечно. – Макс натянул улыбку, которая должна была означать «я просто проверял твою бдительность». – Валентина. Красивое имя.
Она придвинулась ближе. Ещё ближе. Макс сместился к краю кровати, еще немного и он непременно свалится.
– Знаешь, – протянула Валентина, рисуя пальчиком узоры у него на груди, – я сразу поняла: ты особенный. Не то, что другие. Ты особенный, серьезный.
– Серьезный? – переспросил Макс, лихорадочно соображая, сколько сейчас времени и успеет ли он принять душ. Уж очень хотелось смыть с себя вчерашний вечер, и запах новой знакомой.
– Да. Ты не пытался напоить меня, чтобы затащить в постель.
– Да…я вообще такой…
– Это и есть глубина, – перебила Валентина мечтательно. – Ты не охотишься. Ты ждёшь, когда добыча сама придёт. Хищник в засаде. Очень сексуально.
Макс зажмурился. Она несла откровенную чушь, и ему до дрожи хотелось, чтобы добыча убралась из его засады как можно скорее. И какого черта он вообще притащил её к себе! Зарекался же этого не делать!...
И тут зазвонил телефон. Нашарив мобильный на тумбочке, Макс тяжело вздохнул. На дисплее высветилось имя: «Мака». «Опоздал» пронеслось у него в голове, и он нажал кнопку «ответить».
– Алло… – промямлил он.
– Макс. Ты где? – раздался в трубке настороженный голос Макарены. – У тебя всё хорошо?
– Да, всё нормально… Скоро буду у тебя, дождитесь меня.
Выпалил он, сползая с кровати и путаясь в простыне.
–   Я проспал… прости…
– У тебя странный голос. Точно всё нормально?
Не отставала Макарена, Макс обернулся. Валентина сидела на кровати, задумчиво глядя на него.
– Дай мне пять минут. И не волнуйся, мы успеем.
Когда он отключил телефон, позвучал холодный вопрос:
– Кто это был?
– Мне нужна одежда, – Макс проигнорировал вопрос, лихорадочно натягивая джинсы. – Валентина, слушай, это было чудесно, правда, но сейчас мне, правда пора, и нам с тобой нужно…
– Я подожду, – улыбнулась она, устраиваясь на подушках поудобнее. – Ты иди, работай. Я тут почитаю журнал, приготовлю нам ужин…
– Что? Нет! Не надо ужина! – Макс едва не споткнулся о собственную рубашку. – Валентина, мы знакомы восемь часов. Не надо готовить. Вообще ничего не надо. Тебе пора домой!
– Но я хочу остаться, – капризно протянула она. – Ты такой забавный, когда паникуешь. И домик у тебя милый. Немного холостяцкий, конечно, но я быстро всё исправлю. Где у тебя ваза для цветов?
– У меня нет вазы!
– Значит, купим. – Она потянулась, как сытая кошка. – Я вообще отлично организую пространство. Мои подруги говорят, у меня талант создавать уют.
Макс замер с рубашкой в руках, осознавая весь ужас своего положения.
Он попал.
Не просто в неловкую ситуацию – в настоящую засаду. Валентина была не из тех, кто исчезает утром с дежурным «позвоню». Валентина была из тех, кто покупает совместную зубную щётку на второй день знакомства и планирует свадьбу на третьей неделе.
В дверь постучали.
Макс вздрогнул так, будто услышал выстрел.
– Ты кого-то ждёшь? – поинтересовалась Валентина, прихорашиваясь.
– Надеюсь это не тот, о ком я думаю.
Пробубнил он себе под нос, спускаясь вниз по лестнице. Доравшись до двери, открыл.
На пороге стояла Макарена.
Не просто стояла – стояла, уперев руку в бок, с таким выражением лица, которое обычно приберегают для особо опасных преступников, тараканов и мужчин, забывших про день рождения тёщи. Солнце било ей в спину, кудрявая грива горела золотом, а в глазах плескалось  подозрение.
– Максимилиано, что происходит?
Макс даже поморщился, он ненавидел, когда Мака называла его полным именем. Это мог делать кто угодно, но только не она.

И тут за его спиной со стороны лестницы раздалось сладкое:
– Милый, кто там?
Макарена медленно перевела взгляд с его перекошенного лица на что-то за его плечом.
– Милый? – переспросила она, и в этом слове поместилось столько брезгливости, что его и самого затошнило от всего происходящего, а может от перебора с текилой накануне.
Макс обернулся.
Валентина стояла на верху – в его рубашке, расстегнутой, отчего её полная грудь была открыта на половину, с выражением лица победительницы. Она явно услышала женский голос и решила обозначить территорию.
– Здравствуйте, – пропела Валентина, беззастенчиво рассматривая Макарену с лёгким превосходством. – Вероятно, это вы нам только что звонили?..
– Вам?... – Макарена посмотрела на Макса.
– Да, – не унималась Валентина, приближаясь и собственнически беря Макса под руку.  – Максик немного опаздывает, но уверена, что в этом нет ничего страшного. Он такой замечательный, так что я уверена, ему это простят. Вы ведь его коллега?
Макс почувствовал, как между лопаток выступил холодный пот.
– Валентина, – начал он, пытаясь мягко высвободить руку, – давай я тебе потом объясню…
– Ах, не обращайте на меня внимания, – щебетала Валентина, обращаясь исключительно к Макарене. – Я просто хочу, чтобы мой мужчина был счастлив. Максик, тебе нужно больше отдыхать. И правильно питаться. Я сегодня хочу приготовить лазанью. Вы тоже любите лазанью?
– Твой. Мужчина.
Голос Макарены был полон такого ледяного спокойствия, отчего у Макса не осталось сомнений: это конец.
Через минуту Макарена развернётся и уйдёт. И правильно сделает. И никогда больше не сядет в его машину. И Пилар будет смотреть на него с укоризной, а донья Луиза перестанет печь блинчики. И он останется один. С Валентиной. Которая планирует лазанью и уже явно прикидывает, как переставить мебель.
– Валентина, – сказал он вдруг.
Голос прозвучал твёрдо. Даже он сам удивился.
– Да, милый?
– Мы должны поговорить.
– О чём? – она захлопала ресницами.
Макс глубоко вдохнул, и посмотрел на Макарену.
– Милая, – сказал он.
Макарена моргнула. Валентина замерла.
– Что? – спросила Макарена таким тоном, будто он только что предложил ей совместно ограбить банк.
– Милая, – повторил Макс, делая шаг к ней. – Прости меня. Я должен был сказать тебе раньше. Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
– Чтобы я узнала – ЧТО? – голос Макарены опасно вибрировал.
Макс отчаянно округлил глазами выразительно приподняв брови, надеясь, что она прочитает в них послание: «ПОЖАЛУЙСТА, ПОДЫГРАЙ, ИЛИ Я ПОГИБ».
Макарена прищурилась.
– Ты ей не сказал? – спросила она вдруг другим тоном. Усталым. Почти спокойным.
Валентина переводила взгляд с него на неё.
– Не сказал о чём? – насторожилась она.
Макарена посмотрела на неё с покровительственной жалостью.
– Обо мне, – вздохнула она.
И шагнула в дом.
Сняла сумку с плеча – тем привычным, хозяйским движением, от которого у Макса почему-то ёкнуло сердце. Поставила её на кресло.
– Максимилиано, – сказала она устало, – сколько можно? Два дня назад ты умолял меня вернуться, говорил, что этого… – она обвела рукой Валентину, его, беспорядок в комнате, – больше не повторится, а сам снова…развлекаешься.
Валентина побелела.
– Подождите… Вы… Вы не коллега?
– Я его жена, – спокойно ответила Макарена.
У Валентины отвисла челюсть.
– Жена? – переспросила она шёпотом.
– Да. – Макарена вздохнула с такой натуральной усталостью, что Макс на секунду сам в это поверил. – Уже восемнадцать лет. Не считая развода, который мы так и не оформили.
– Восемнадцать лет? – Валентина повернулась к Максу. – Ты сказал, что никогда не был женат!
– Я… – Макс замялся.
– Поверь, дорогая, он всегда так врет своим любовницам. – Устало проговорила Макарена. – Это одна из причин, почему мы не вместе. Но вот наша дочь…
– Дечь?! – Валентина взвизгнула.
– Пилар, – кивнула Макарена. – Ей семнадцать. Мы с ней переехали отсюда к моей маме. Макс обещал каждое утро отвозить её в школу, но, как видите, – она выразительно посмотрела на часы, – у него появились более важные дела.
Макс стоял, чувствуя себя нашкодившим щенком, и пытался выглядеть виноватым. Получалось на удивление легко.
Валентина открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
– Я… он говорил, что свободен… что у него никого…
– У него всегда кто-то есть, – грустно сказала Макарена. – В этом и проблема.
Она подошла к Максу, встала на цыпочки и поправила ему воротник рубашки. Жест был до того интимным, до того привычным, что Валентина сделала шаг назад.
– Ты небритый, – тихо сказала Макарена, глядя ему в глаза. – И пахнет от тебя...
– Я знаю, – прошептал Макс.
На секунду ему показалось, что между ними и правда пробежало что-то. Какая-то искра, не предусмотренная сценарием.
Но Макарена уже отстранилась.
– Простите, – сказала она Валентине совершенно другим тоном – вежливым, холодным, непроницаемым. – Я не хотела портить ваше утро. Обычно я не врываюсь вот так. Но когда муж пропадает на несколько суток, а дочь спрашивает, почему папа её не любит…
– Я всё поняла, – перебила Валентина дрожащим голосом.
Она заметалась по дому, собирая свои вещи, сброшенные ночью по дороге в спальню. Чулки, туфли, сумочка – всё летело вперемешку.
– Я не знала, – бормотала она. – Я никогда бы… я не такая…
– Конечно, не такая, – мягко сказала Макарена. – Вы просто не виноваты, что он вам наврал. Он умеет врать. Очень убедительно.
– Я знаю! – выпалила Валентина, натягивая вторую туфлю. – Он говорил, что я особенная! Что у него никогда не было таких чувств!
Макарена посмотрела на Макса. Бровь её приподнялась.
– Правда?
– Это была текила, – прошептал Макс. – Клянусь.
– Врун, – с непонятной интонацией сказала Макарена.
Валентина наконец обулась, схватила сумочку и ринулась к выходу. У двери она обернулась, метнула на Макса взгляд, полный обиды и разочарования.
– Ты мог бы просто сказать, что не хочешь продолжения, – бросила она. – Не обязательно было устраивать этот цирк с женой.
Макс открыл рот, но Макарена опередила:
– Он не умеет говорить «нет». Это его главная проблема.
Валентина перевела взгляд с неё на него, всхлипнула и выбежала на улицу.
Дверь хлопнула.
Наступила тишина.
Макс выдохнул так, будто минуту не дышал. Опустился на диван, провёл рукой по лицу.
– Ты гений, – выдохнул он. – Просто гений. Восемнадцать лет брака? Самое смешное…
– Это было первое, что пришло в голову, – перебила Макарена.
Голос её звучал странно. Макс поднял голову.
Она стояла посреди комнаты. Лицо её было спокойным, но в глазах… в глазах плясали чёртики.
– Ты знаешь, – сказала она задумчиво, – я никогда не играла жену. И очевидно получилось не слишком убедительно, раз твоя пассия всё поняла.
– Ты справилась блестяще, – искренне сказал Макс.
Она неопределенно хмыкнула.
– У тебя там лазанья пропала, между прочим. Валентина, кажется, очень хотела тебя кормить.
– Не надо мне лазаньи, – Макс поморщился. – У меня от лазаньи изжога.
– А от чего у тебя нет изжоги?
Он посмотрел на неё.
– От блинчиков твоей мамы.
Сказал он тихо. Макарена отвела взгляд первой.
– Обувайся, – велела она деловым тоном. – Мы и так опаздываем. Пилар уже, наверное, второй завтрак ест.
– А она правда думает, что я прекрасный? – спросил Макс, натягивая кроссовки.
Макарена замерла у двери.
– Что?
– Пилар. Она вчера сказала тебе, что я прекрасен. Я слышал.
Наступила тишина. Макарена стояла, не оборачиваясь.
– Она ребёнок. – Сказала она наконец. – Она верит в сказки.
– А ты?
Она обернулась.
– А я опаздываю на работу.
И вышла на улицу, оставив дверь открытой.
Солнце Гуанахуато хлынуло в прихожую, заливая золотом всё пространство. Где-то вдалеке зазвенели колокола, зашумел просыпающийся город.
Макс стоял посреди своего холостяцкого дома, пахнущего чужими духами и остывшим кофе, и улыбался.
Он только что лишился потенциальной невесты, лазаньи и совместной зубной щётки.
И это было лучшее утро в его жизни.
– Макс! – донеслось с улицы. – Я не собираюсь ждать тебя до второго пришествия!
– Иду, – крикнул он, хватая ключи.
– И причешись! Ты похож на пугало!
Он провёл рукой по волосам, но улыбка не исчезала.
– Мака!
– Что ещё?
– Спасибо.
Пауза.
– Завяжи шнурки, – донеслось снизу. – Не хватало ещё, чтобы ты убился по дороге.
– Завяжу!
–И кофе выпей. От тебя разит перегаром.
– Выпью!
– И…
– Что?
Молчание. А потом тише, почти неслышно:
– И блинчики сегодня будут. Мама всё равно напекла целую гору.

****

г. Мехико

Солнце плавило асфальт. Мехико задыхался в час пик, но здесь, на закрытой парковке студии, было тихо – только редкие хлопки дверей и далёкий гул мегаполиса.
Астрид медленно заехала на территорию, после изнурительного часового стояния в пробке, где она прокляла и себя, и заодно свою идею ехать за рулем самой, она обнаружила единственное свободное место. В этот момент её мобильный, лежащий на соседнем сидении ожил, разразившись трелью. Скосив на него глаза, Астрид увидела имя «Уго Торрес».
– Только тебя не хватало. – Недовольно скривилась актриса, но ответить всё же нажала, направляя свой черный «Мерседес» на последнее свободное место, пока его никто не занял.
– Атрид, ты издеваешься?! – прошипела без приветствия трубка. – Пробы вот-вот начнутся, где тебя носит?!
– Уго, успокойся, я уже на стоянке. – Астрид глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз, стараясь успокоить внутреннее раздражение. – Сейчас быстренько припаркуюсь, и через пять минут буду…
И тут она услышала ЗВУК. Глухой, тошнотворный звук скрежета металла о металл.
Молодая женщина замерла, и на секунду зажмурилась, сжав зубы так что казалось они раскрошатся. После чего резко открыла глаза, и, швырнув всё так же кричащую трубку на соседнее сидение, вышла из автомобиля.
Впрочем, ничего особенно неожиданного она не увидела: её чёрный «Мерседес», подаренный некогда Хавьером, варварски тёрся бортом о чужую серебристую «Ауди». В месте их «поцелуя» красовались безобразные полосы ободранной краски.
– Что, черт возьми, вы наделали?! – раздалось сбоку.
Голос низкий, с хрипотцой, вибрирующий от раздражения. 
Астрид резко повернулась.
В нескольких шагах от неё стоял мужчина. Уперев руки в бока, он смотрел на последствия её «парковки». Высокий, широкие плечи, тёмные немного волнистые волосы, чуть растрёпанные, будто он провёл рукой по голове секунду назад. В его карих глазах плескалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть.
Астрид гордо вскинула голову, не желая выглядеть жалко перед незнакомцем. Внутри неё всё клокотало, мало того, что она потеряла кучу времени в пробке, теперь ей придется выслушивать истерики и колкости Уго, так ещё и этот тип с его идиотской машиной.
– Я припарковалась. А ваше корыто стояло слишком близко. – Отчеканила она.
– Моё корыто, – медленно повторил мужчина, – ровно на своём парковочном месте. А вас, очевидно, не научили парковаться, когда продавали права?
Астрид почувствовала, как кровь приливает к щекам.
– К вашему сведению, я не покупала права. И вообще отлично паркуюсь!
Последнее утверждение не то, чтобы было правдой, ибо Астрид не была королевой парковки это абсолютно точно, но не признаваться же этому нахалу в том, что она не способна справиться с такими простыми вещами.
– Я заметил. – Хмыкнул он, обведя взглядом «Мерседес» и свою «Ауди».
– Послушайте, – процедила она сквозь зубы, – у меня намечается очень сложный день. Поэтому я не намерена стоять здесь и спорить с вами по поводу парковки. У меня нет на это ни времени, ни желания. У вас страховка есть? Вот и отлично. Обращайтесь.
Вернувшись в свою машину, она угнездила её на парковочное место, и забрав сумку с телефоном, вышла из авто, намереваясь уйти.
– Стоять!
Голос прозвучал так, что она к своему стыду действительно остановилась.
– Вы даже не извинитесь?... – сказал он тихо. – То есть вы поцарапали мою машину. Нахамили. А теперь просто уйдете?!
Астрид медленно повернулась.

– Да, именно так я и поступлю. – Ледяным тоном произнесла она. – И не смейте мне указывать, что делать. Извинений не будет, я достаточно потратила на вас времени.
– Какая прелесть. – Он скрестил руки на груди. – Вы не смотрите, куда едете. Разговариваете по телефону за рулем. Не признаёте ошибок. И судя по вашей физиономии, вы привыкли, что все вокруг вам должны. Так?
Она открыла рот. Закрыла.
– Знаете что...
– Что?
Она смотрела на него в упор. И вдруг поняла: если она сейчас извинится, он запомнит её слабой. Если заплачет – жалкой. Если признает вину – проигравшей.
– Хотите денег за ремонт, пожалуйста! – выпалила Астрид, и, достав из сумочки свою визитку, бросила её на капот его «Ауди». – Когда мастерская выставит вам счет за ремонт вашего «корыта», позвоните мне, я всё оплачу.
Выплюнув последние слова, Астрид развернулась и пошла к стеклянным дверям студии. Каблуки цокали по асфальту чеканно. Спина прямая. Голова высоко поднята.

Однако на самом деле это была всего лишь игра. По правде, она испугалась – и того, что поцарапала чужую машину, и реакции незнакомца, и собственной слабости. Все колкости были сказаны скорее, чтобы защититься, а ещё потому что ужасно противно чувствовать себя безмозглой дурочкой. Во всяком случае, именно так он на неё смотрел: как на полную дуру.
На первом этаже она нажала кнопку вызова лифта и только тогда позволила себе выдохнуть. Прислонилась лбом к прохладному металлу двери, закрыла глаза.
– Сеньорита Контрерас? – голос ассистентки режиссёра вырвал её из оцепенения. – Вас ждут в павильоне номер четыре. Сеньор Торрес просил передать: пробы начнутся через десять минут.
– Да, – Астрид выпрямилась и натянуто улыбнулась. – Я готова.
Съёмочный павильон представлял собой большое помещение, где львиную долю пространства занимало оборудование: камеры, софиты и прочая техника. Тут же стояли складные стулья с перекрещёнными ножками и тканевыми сиденьями и спинками. В киношной среде их называли режиссёрскими.
Астрид скользнула взглядом по лицам присутствующих. На одном из стульев, на спинке которого сзади значилось «режиссёр», гордо восседал Уго, увлечённо беседовавший с её собственной ассистенткой Синтией, невесть зачем пришедшей на пробы. Поодаль находилось несколько человек из съемочной группы. Один настраивал свет, другой стоял около камеры, третий поправлял звук.
Астрид устроилась на свободном стуле рядом с Уго, бросив ему пренебрежительное: «привет». Тут же к ней подлетела ассистентка режиссера, вручив несколько листов сценария для прогона общей сцены с кандидатами на главную мужскую роль.
Начались пробы. Они тянулись уже час. Или вечность. Астрид потеряла счёт времени.
Приходили актёры. Известные мужчины, её коллеги, которых она или знала лично, или просто видела мельком на каких-то мероприятиях. Уго встречал каждого коротким кивком, просматривал резюме, цедил сквозь зубы: «Начните с монолога. Страница двадцать три». Они начинали.
Один играл жёстко, чеканил слова, будто отдавал приказы. Очевидно именно так видя образ бравого полицейского. Уго морщился: «Слишком военный. Он полицейский, а не робот».
Второй читал свой текст проникновенно, с надрывом. Уго останавливал на середине: «Слишком сладко. Он не кисейная барышня, он настоящий мужик с харизмой и яйцами».
Третий вел себя спокойно и уверенно. Красивым голосом, читал текст. Там где было нужно придавал серьезной драматичности, там где требовалось сексуальности.
Уго молчал минуту, потом сказал: «Спасибо, это было неплохо…».
Актер вышел, и Уго, ни к кому не обращаясь, пробормотал: «Конечно, неплохо для студента актерских курсов».
Синтия хихикнула. Астрид же только зубами скрипнула. Всё с этим проектом было как-то не так, и она не могла понять, что происходит. Но и остановить всё это уже тоже не могла.
Потом началась общая сцена. И здесь уже пришлось подключаться Астрид.
Она подходила к актёру, смотрела ему в глаза, и пыталась почувствовать хоть что-то. Искру. Химию. Тот самый неуловимый ток, который превращает текст в жизнь, после которого персонажи оживают. Но…ничего.
Актёр номер один смотрел на неё с уважением, но абсолютно безэмоционально. Так словно они играли не влюбленную пару, а двух случайных попутчиков, которым абсолютно нечего сказать друг другу.
Актёр номер два пытался её «обаять» – улыбался, приближался слишком близко, дышал в лицо. Астрид захотелось принять душ, и выпить чего-нибудь покрепче.
Актёр номер три был профессионалом. Он делал всё правильно. Попадал в интонации. Не опаздывал с репликами. Смотрел заинтересовано.
– Спасибо, – сказал Уго после третьей минуты дубля. – Достаточно.
Актер кивнул и вышел.
– Что не так? – не выдержала Астрид. – Он же идеально всё прочитал!
– Идеально. – Согласился Уго. – Как робот. Ты хочешь сниматься с роботом?
– Я хочу, чтобы этот проект, наконец, сдвинулся с мёртвой точки!
– Тогда, – Уго медленно повернулся к ней, – может быть, дело не в актёрах?
Астрид замерла.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, – Уго откинулся в кресле, – что ты сама сейчас выглядишь как безжизненная мумия, которая невесть как попала на пробы. Ты даёшь им текст, но не даёшь себя.
– Может быть, я так делаю потому, что этого персонажа не было в моей истории. – Не осталась она в долгу, задетая за живое. – Это ведь ты придумал сделать главным героем полицейского.
– Да, потому что это логично. Потому что мы работаем в таком жанре, где зритель хочет получить счастливый финал, и плевать он хотел и на жизненность, и на логику. А что сделала в финале ты? Ты оставила героиню в одиночестве. Так не пойдет. 
Астрид прекрасно понимала всю резонность в словах Уго. Он был прав. Зрителей не интересует её истинная история, они хотят видеть красивую сказку, где порядочный мужчина спасет глупенькую женщину, вызволив её и её семью из катастрофы.
На её молчание Уго победно улыбнулся, после чего рявкнул на ассистентку:
– Кто там следующий?
– Маурисио Гутьеррес. – Пискнула девушка.
– Так зови его.
Астрид задумчиво нахмурилась, ей определенно было знакомо это имя, но она никак не могла вспомнить, как выглядит этот актер. Они с ним не работали, и, кажется, не пересекались на общих мероприятиях.
Дверь павильона открылась, и внутрь вошёл мужчина.
Астрид смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, со скрежетом, почти как час назад металл о металл, останавливается.
Высокий. Широкие плечи. Тёмные, чуть растрёпанные волосы. Он тоже замер на пороге. Всего на долю секунды. Но Астрид эту долю уловила. Карие глаза встретились с её глазами. В них плескалось уже не раздражение, там было что-то другое. То ли узнавание. То ли неверие. Она могла поклясться, что мысленно он воскликнул: «Какого чёрта?!»
– Маурисио Гутьеррес, – объявила ассистентка, сверившись с планшетом, и сделала приглашающий жест в центр павильона. – Проходите, пожалуйста.
Уго поднял голову от сценария, и окинул изучающим взглядом вошедшего.
– Маурисио, приятно видеть. Рад, что ты пришел. Помню твою недавнюю работу у Федерико Панчери. Это было…сильно.
– Спасибо.
Коротко ответил Маурисио, переведя взгляд с Астрид на режиссёра, и сделав шаг вперёд.
Астрид смотрела на его руки. Те самые руки, которые минуту назад были упёрты в бока. Теперь они спокойно висели вдоль тела. Пальцы расслаблены. Ни следа нервов.
Он не смотрел на неё. Он смотрел на Уго, ожидая команды.
– Страница двадцать три. Монолог.
Коротко бросил режиссер выразительно глядя на него. Маурисио взял сценарий, пролистнул, и кивнул. И начал читать.
– «Я не умею говорить красиво. Не умею обещать то, чего не смогу сделать. Я не принц, не спасатель, не герой. Я просто человек, который делает свою работу. Но сейчас всё это перестало быть просто работой, все, что связано с тобой слишком важно. Для меня важно…»
Астрид смотрела в пол, но слышала каждое слово.
Голос был тот же: низкий, с хрипотцой. Только сейчас в нём не было раздражения. Было что-то другое. Понимание. Даже какая-то интимность. И та самая проклятая искра, которую она безуспешно искала весь час с другими мужчинами.
Она подняла глаза. Он смотрел в текст, но в финале фразы поднял голову, встречаясь с ней взглядом.
– «…я не знаю, как тебе объяснить, что ты – единственное, что имеет значение. Ты одна.».
Закончил он, не разрывая зрительного контакта. Пауза. Маурисио опустил лист.
Уго молчал. Синтия замерла с планшетом на весу. Оператор за камерой забыл нажать STOP, камера продолжала запись.
– Хорошо, – протянул Уго. – А теперь общую сцену. С ней.
Он кивнул на Астрид, так словно она была ещё одним реквизитом, с которым герою придется много взаимодействовать.
– Кстати вы знакомы? Это Астрид Контрерас исполнительница главной женской роли.
Маурисио неопределенно кивнул. Астрид же стараясь не показать свою нервозность, максимально непринужденно поднялась, направляясь к нему. Маурисио ждал. Он стоял неподвижно. Руки опущены, плечи расслаблены. Ни тени вызова во взгляде, ни капли насмешки. Он просто ждал, такой уверенный и спокойный.
Подойдя к нему, Астрид остановилась на расстоянии метра. Достаточно близко, чтобы в кадре они казались рядом, но при этом в реальности между ними оставалось пространство, в котором можно было спрятаться. Профессионально. Максимально нейтрально.

– Начинайте с фразы «Теперь ты знаешь всё». – Бросил Уго. – Пошёл текст.
– Теперь ты знаешь всё. Во всём что случилось, виновата только я…
Сказала Астрид, и голос предательски дрогнул. Уго словно назло выбрал для проб сцену, где героиня рассказывает своему возлюбленному всю правду о том, какую роль она сыграла в ограблении. И если с предыдущими партнерами она довольно легко говорила свой текст, то с Маурисио что-то пошло не так. Возможно от того, как он глубоко и серьезно они смотрел ей в глаза, словно пытался докопаться до самой сути. Это ужасно нервировало.
– Ты можешь уйти, если захочешь…Или посадить меня в тюрьму…Это правильно.
Она сильнее вцепилась в листы со сценарием, так что побелели пальцы. Лишь бы голос больше не дрожал.
– А если я хочу остаться?
Это была реплика. Текст сценария со страницы четырнадцать, но у Астрид перехватило дыхание, она с трудом сглотнула.
– Зачем?
Он не ответил сразу. Сделал два шага ей навстречу. Отчего дистанции опасно сократилась, до расстояния, которое было слишком личным для проб, и каждая мимолетная эмоция была как на ладони. Пусть Астрид и играла в любовных мелодрамах, и близость партнера была её частью, как и сцены с поцелуями, и интимом, но ей всегда требовалось время, чтобы подпустить нового коллегу к себе. Поэтому начинали каждый раз с более нейтральных сцен. Сейчас же всё было иначе.
– Затем, – сказал он тихо, – что я принимаю тебя любую, со всем багажом твоего прошлого. Потому, что люблю тебя, так как никого и никогда не любил…
В этот момент она мысленно запнулась. Последняя фраза была его импровизацией.
Астрид знала сценарий наизусть. Каждую запятую. Каждую паузу. Она репетировала эту сцену с несколькими актёрами, и ни один из них не позволял себе отступать от текста. А он позволил. Зачем? Чтобы сбить её с толку? Чтобы она выглядела глупо, замешкавшись, и не зная, что сказать? Она вскинула глаза, готовая встретить вызов. И вдруг увидела. В его взгляде обнаружилось что-то, чего она совсем не ожидала. Едва заметные искорки веселья. Тихие. Тёплые. Почти неуловимые – их можно было разглядеть, только находясь так близко, как сейчас. Только вглядываясь, вопреки всем правилам приличия и профессиональной этике. Сомнений не осталось, эту маленькую провокацию он сделал специально. Он не пытался её унизить. Не проверял на прочность. Не доказывал своё превосходство. Он просто… играл с ней. Так дразнят кошку, зная, что она выпустит когти, но всё равно тянут руку.
Астрид вспыхнула. Щёки обожгло жаром – она физически ощутила, как кровь приливает к лицу, выдавая её с головой. Проклятие. Она не краснела лет десять, наверное. С тех пор, как перестала быть девочкой, которую можно смутить. И надо же было этому случиться именно сейчас.
– Ребята, а это совсем неплохо. – Раздался оживленный возглас Уго. – Я обычно не одобряю отход от сценария, но у вас двоих определенно есть потенциал, как у пары. 
Астрид вздрогнула, словно её застали за чем-то неприличным. Голос Уго ворвался в их пространство так неуместно, будто кто-то включил свет в тёмной комнате, где уединились двое. Она резко выдохнула. Попыталась вернуть лицу нормальное выражение. Спрятать этот дурацкий румянец, который, она была уверена, сейчас видно даже на другом конце большого павильона.
Маурисио, в отличие от неё, даже не дрогнул. Он просто перевёл взгляд с неё на режиссёра – спокойно, без тени смущения.
– Потенциал… – повторил Уго, смакуя слово. Он поднялся с кресла и теперь приближался к ним, разглядывая так, будто они были экспонатами в галерее. – Астрид, ты видела его лицо? Он смотрел на тебя так, что я поверил. Не в сценарий – в него. В то, что он готов за тебя умереть.
– Это называется актёрская игра. – Астрид постаралась, чтобы её голос прозвучал максимально равнодушно. 
– Игра? – Уго хмыкнул. – Детка, я в этом бизнесе больше двадцати лет. Это называется вживание в роль.
Он перевёл взгляд на Маурисио.
– Не зря Панчери был в таком восторге от тебя.
Маурисио пожал плечами.
– Я всегда стараюсь делать свою работу хорошо.
– И у тебя это получается. – Уго рассмеялся. – Парень, ты отошёл от текста на три фразы назад. Там было написано: «Затем, что я люблю тебя»? Нет. Там было написано про работу и долг.
Пауза. Маурисио молчал.
– Ты импровизировал, – Уго прищурился. – И знаешь, что самое смешное? Ты попал. Прямо в яблочко. Потому что она, – он кивнул на Астрид, – повелась. Ты видел её лицо?
– Уго, заткнись! – выдохнула Астрид, чувствуя себя вконец униженной.
– Молчу, молчу! – Уго поднял руки в примирительном жесте, но глаза его блестели. – Я просто хочу сказать: вы оба молодцы. Я очень рад, что нашел такую многообещающую главную пару для своего нового проекта. На этом пробы на роль галана можно считать закрытыми.
Объявил громко Уго. Маурисио кивнул, и посмотрел на Астрид. Она  делала вид, что ей абсолютно всё равно. Смотрела на довольного Уго, на ассистенток и съемочную команду, на листы сценария в своих руках. Куда угодно, только не на него.
– Астрид.
Обратился он к ней, впервые назвав по имени. С усилием она перевела на него взгляд, всё так же держа на лице маску равнодушия, хоть всерьез и подозревала, что щеки всё ещё пылали румянцем.
– Да?
– Я позвоню.
– Насчёт счёта?
Он чуть улыбнулся.
– Насчёт счёта.
Развернулся и пошёл к выходу. Астрид смотрела ему вслед, и чувствовала волну досады, которая поднималась изнутри. Отчего-то она чувствовала себя проигравшей. В каждой из ситуаций с этим мужчиной она выглядела глупо. Когда въехала в его машину на парковке, и даже не извинилась, показав себя заносчивой стервой. Потом, когда во время проб сглупила зависнув на его словах о любви. Что это? Неужели Уго был прав, когда сказал, что Маурисио Гутьеррес молниеносно вживается в роль, и потому её так проняло?... Или же её фантазия и попытка вернуться в прошлое сыграли с ней злую шутку, и на самом деле ей просто хотелось, чтобы эти слова произнес другой мужчина 10 лет назад. Мужчина, которого она любила, и который её предал. Ответа на этот вопрос не было. Но и осознание того, что проявила слабость перед посторонним, ужасно раздражало.